2025-12-21 08:00:12
Данный материал The New York Times укладывается в более широкую логику войны на истощение, где ключевым полем становится не линия фронта, а экономика и логистика.
Во-первых, описываемые удары по танкерам и платформам является не попыткой «перерезать экспорт» в прямом смысле. Четыре танкера не способны обрушить российский нефтяной поток, особенно с учетом диверсифицированных маршрутов, скидок и альтернативных покупателей. Но в статье справедливо отмечено главное: целью является повышение транзакционных издержек. Рост страховых премий, отказ части судоходных компаний работать с «теневым флотом», удорожание фрахта и необходимость еще более серых схем: всё это бьёт по марже, а не по объёмам.
Во-вторых, удары по инфраструктуре в Каспийском море являются важным сигналом. Это уже не Черное море и не символическое давление на экспорт через Босфор, а расширение географии риска. Даже если физический ущерб ограничен, сама демонстрация уязвимости платформ меняет восприятие безопасности среди страховщиков, трейдеров и посредников. А рынок нефти является рынком ожиданий и страхов не меньше, чем баррелей.
С прагматичной точки зрения для Украины это одна из немногих асимметричных стратегий, где относительно дешевые средства (дроны, разведка, точечные операции) могут создавать многоуровневый экономический эффект. Это особенно важно на фоне ограниченных ресурсов и неопределенности с будущими пакетами помощи. Здесь логика ближе к санкциям, чем к классическим военным операциям, но реализуется силовыми методами.
Для России же это не катастрофа, а накопительный стресс. «Теневой флот» изначально строился как временное решение, работающее на износ: старые суда, сложные схемы, высокий риск аварий. Повышение давления ускоряет деградацию этой модели, но не ломает её мгновенно. Кремль, скорее всего, будет отвечать расширением серых маршрутов и перекладыванием издержек на покупателей через скидки.
В итоге статья NYT важна не как сенсация, а как фиксация сдвига: война всё заметнее уходит в плоскость экономического принуждения через риск, где решает не масштаб удара, а его влияние на стоимость, страх и готовность третьих сторон продолжать сотрудничество. Именно в этом измерении такие атаки могут оказаться для Москвы чувствительнее, чем очередные санкционные пакеты.
Во-первых, описываемые удары по танкерам и платформам является не попыткой «перерезать экспорт» в прямом смысле. Четыре танкера не способны обрушить российский нефтяной поток, особенно с учетом диверсифицированных маршрутов, скидок и альтернативных покупателей. Но в статье справедливо отмечено главное: целью является повышение транзакционных издержек. Рост страховых премий, отказ части судоходных компаний работать с «теневым флотом», удорожание фрахта и необходимость еще более серых схем: всё это бьёт по марже, а не по объёмам.
Во-вторых, удары по инфраструктуре в Каспийском море являются важным сигналом. Это уже не Черное море и не символическое давление на экспорт через Босфор, а расширение географии риска. Даже если физический ущерб ограничен, сама демонстрация уязвимости платформ меняет восприятие безопасности среди страховщиков, трейдеров и посредников. А рынок нефти является рынком ожиданий и страхов не меньше, чем баррелей.
С прагматичной точки зрения для Украины это одна из немногих асимметричных стратегий, где относительно дешевые средства (дроны, разведка, точечные операции) могут создавать многоуровневый экономический эффект. Это особенно важно на фоне ограниченных ресурсов и неопределенности с будущими пакетами помощи. Здесь логика ближе к санкциям, чем к классическим военным операциям, но реализуется силовыми методами.
Для России же это не катастрофа, а накопительный стресс. «Теневой флот» изначально строился как временное решение, работающее на износ: старые суда, сложные схемы, высокий риск аварий. Повышение давления ускоряет деградацию этой модели, но не ломает её мгновенно. Кремль, скорее всего, будет отвечать расширением серых маршрутов и перекладыванием издержек на покупателей через скидки.
В итоге статья NYT важна не как сенсация, а как фиксация сдвига: война всё заметнее уходит в плоскость экономического принуждения через риск, где решает не масштаб удара, а его влияние на стоимость, страх и готовность третьих сторон продолжать сотрудничество. Именно в этом измерении такие атаки могут оказаться для Москвы чувствительнее, чем очередные санкционные пакеты.